Литература зарубежная : Артюр Рэмбо

Артюр Рэмбо

Міністерство охорони здоров’я України

Київський міський медичний коледж

Творча робота

з зарубіжної літератури

на тему: “Артюр Рембо”

Студента

103гр. - МН

Трофіменка Володамира

Київ 2004

Содержание:

I. Подлинный Рембо (вступ) 1- 5 ст.

II. Из мещанского засилья - на волю 5- 12 ст.

III. Рембо и Парижская коммуна 12- 17ст.

IV. Письма ясновидца и "Пьяный корабль" 17- 26ст.

V. Предварение символизма 17- 33ст.

VI. Путь сквозь ад и прощание с поэзией 33- 37ст.

VII. Эпилог 37-

39ст.

"На чердаке, куда двенадцатилетнего меня запирали, я постигал этот мир, я

иллюстрировал человеческую комедию. Историю я изучал в подвале. На каком-то

празднике, ночью, в одном из северных городов я повстречал всех женщин

старинных художников. В Париже, в старом пассаже, мне преподавали

классические науки. В великолепном жилище, в окруженье Востока, я завершал

мое большое творенье, удаляясь в прославленное уединенье. Я разжигал свою

кровь. Долг оплачен. Даже думать об этом больше не надо. Я в самом деле из

загробного мира, - и никаких поручений."

Артюр Рембо "Жизни”

Рембо и связь двух веков поэзии

I. Подлинный Рембо

В истории французской поэзии Рембо занимает исключительное место.

Он

творил в момент, когда задача разрушить старый мир до основания во

имя

совершенно нового общества становилась насущнейшей. В своей сфере, в

поэзии,

Рембо самозабвенно предался разрушению. Но если уподобить связь поэзии

двух

веков, века XIX и века XX, неустойчиво взмытой ввысь арке, то

именно

разрушитель Рембо, именно его поэзия, окажется тем срединным, тем

замковым

камнем, который соединил две половины свода и без которого вся арка

рухнула

бы: вот он, Рембо, - разрушитель, удерживающий на себе связь

времен

поэзии...

Рембо - в действительной жизни - нес в себе такое противоречие

между

безмерным поэтическим импульсом и готовым прорваться в любой

момент

равнодушием к судьбам и ценностям поэзии, каким Моцарта ложно

наделяло

воспаленное злодейское воображение пушкинского Сальери, возмущавшегося,

что

"бессмертный гений" несправедливо "озаряет голову безумца,

гуляки

праздного". В противоположность гениальному музыканту, жившему ровно на

сто

лет раньше, Рембо будто стремился доказать и будто доказывал, что

он

"недостоин сам себя".

Все у Рембо было "не как у людей". Необыкновенно ранняя

одаренность:

все "три периода" творчества были им пройдены и завершены в интервале

между

пятнадцатью и девятнадцатью годами. Такое раннее дарование - и не как

Моцарта, в музыке, где творчество меньше связано с тяжеловесным

аппаратом

рассудка; не в благоприятном семейном профессиональном окружении; не

момент триумфа идей Просвещения, когда их освежающее веяние при Иосифе

продувало и габсбургский агломерат тюрем, - такое

"преждевременное"

дарование легло на плечи Рембо в требующей рефлексии поэзии, и притом

подавляющих условиях мещанского засилия, в постыдные годы Второй империи.

семнадцать с половиной лет ему пришлось встретиться с невероятно

трудным

идеологическим испытанием, возникшим в результате действий

нового

республиканского правительства, которое стало правительством

национальной

измены, а затем в условиях поражения Парижской коммуны - с

испытанием,

сделать должные выводы из которого было по плечу лишь опытным бойцам

Интернационала. Рембо в мае 1871 г. пытался сам решить задачи, с которыми

не

справился коллективный опыт тысячелетий человеческой истории. Отрок-

поэт

надеялся сделать из своей поэзии орудие решительного преобразования

мира.

Вскоре, однако, наступило разочарование и безжалостный, честный расчет

со

всем своим поэтическим прошлым. Осталась лишь надежда хоть самому

прорваться

"сквозь ад", выйти из лабиринта европейски-христианской цивилизации

некоему воображаемому, не испорченному идеей вины и первородного

греха

старому, дохристианскому и доисламскому Востоку.

Последовал немедленный наивный переход к практическому воплощению

этой

идеи - пешее бродяжничество без гроша в кармане но разным странам с

целью

изучить языки, такого же рода авантюрные безденежные плавания,

случайная

работа, вербовочные авансы, дезертирство.

Затем, при полном пренебрежении известиями о парижской и мировой

славе,

с 1880-х годов - десятилетие торговой службы, сначала в распаленном Адене,

потом в восточной Эфиопии, за краем света дли тогдашнего европейца. Что

это

было? Не то удивительно полное осуществление, не то катастрофический

провал

всех мечтаний и планов.

Наконец, мучительная болезнь, не остановленная ампутацией

ноги;

совершенно отчужденное от всех людей одиночество в последние

полгода

страданий по Франции; отсутствие диалога с единственным заботившимся о

Рембо

человеком - младшей сестрой Изабеллой; полное изнеможение, потеря всех

сил,

кроме воли, требующей - буквально накануне смерти - уже пинай не

возможного

отплытия на Восток.

А параллельно с этой жизненной трагедией не поэта - не одобренная и

не

запрещаемая, не удостаиваемая внимания бывшего автора, хаотическая,

будто

она происходит посмертно, публикация брошенных им, но, оказалось,

великих

произведений. Как в "Энеиде", когда герой был в Африке, - рождение Молвы:

та "в ночи парит, шумя, вселенной сквозь границы".

Шумный ночной полет Молвы начален при жизни Рембо в 1880-е годы, но

все

значение поэта раскрылось не символистам конца века и не

камерным

последователям 1920-х годов. Оно поистине раскрылось шестьдесят-

семьдесят

лет спустя. Это произошло практически в годы Сопротивления, когда

образным

языком, созданным Рембо, претворенным Аполлинером и казавшимся еще недавно

в 20-е - начале 30-х годов - чем-то эзотерическим, заговорила

вставшая

против фашизма французская нация, заговорила устами Элюара, Арагона и

других

поэтов, научившихся применять художественную систему Рембо для

общенародного

дела. Вслед за этим, с рубежа 40-50-х годов, урок Рембо был по-

новому

обобщен в критике и в теоретических работах.

Раньше значение поэзии Рембо, прозревавшееся вслед за Верленом

поэтами,

читателями, критиками, не было уяснено. В сменявшихся разных

высказываниях,

статьях, книгах Рембо выступал мелькающе и бессистемно многоликим.

Может быть, наибольшим достижением критики до начала 40-х годов

была

вышедшая в 1936 г. книга "Рембо" молодых тогда исследователей Рене

Этьембля,

ныне ветерана университета Сорбонна-III, и Яссю Гоклер, которой давно нет

живых, - книга по-юному нигилистическая, отвергшая предыдущие

интерпретации

поэта. Позже, в 1952-1962 гг., Р. Этьембль выпустил в трех книгах

работу

"Миф о Рембо", снявшую с поэзии и с образа поэта напластования,

наслоенные

За предыдущее полстолетие некомпетентным или тенденциозным

мифотворчеством

критиков-"рембоведов". Пусть не во всем Этьембль и Гоклер были правы, но

они

расчистили поле "рембоведения" ("рембальдистики") для нового восприятия

новых исследований, которые после лет Сопротивления получили опору в

виде

первого упорядоченного издания Рембо в "Библиотеке Плеяды"

издательства

Галлимара, осуществленного Андре Ролланом де Реневиль и Жюлем Мукэ в 1946

г.

и в ртом классическом виде с некоторыми дополнениями повторявшегося в 1954

1963 г.

При всем разнобое старых интерпретаций ни на кого (даже на своего

еще

более горемычного сверстника Лотреамона) не похожим Рембо,

казалось,

укладывался в некоторые простые схемы. Этому, возможно, способствовала

сама

его динамичная непоследовательность и многоликость - и реальная, и

та

воображаемая, которая была порождена долгими годами незнания реалий

его

творчества и жизни.

Так естественно было связать первый период творчества Рембо (конец

1869

г. - весна 1871 г., от пятнадцати до шестнадцати с половиной лет)

романтизмом и Парнасом, с Бодлером, Гюго, Банвиллем, ранним Верленом;

второй

(лето 1871 г. - весна 1873 г., шестнадцать с половиной - восемнадцать

половиной лет) - с символизмом; а третий (весна - осень 1873

г.,

девятнадцать лет) - с кризисом символизма, с воздействием тех

явлений,

которые способствовали распространению ницшеанства, - одним словом, с

прямым

давлением на искусство империалистической идеологии. Так складывалась

якобы

"ясная" картина развитии Рембо, к тому же предварявшая общие

тенденции

развития французской поэзии конца XIX в., как его в 1930-е годы понимали

изображали (конечно, одни - с плюсом, другие - с минусом) многие

французские

исследователи, а у нас, например, Франц Петрович Шиллер, автор

советского

довоенного учебника "История западноевропейской литературы" (2-е изд.

М.,

1948, т 3).

Если не тревожить сон главного виновника всей этой путаницы

("...Рембо,

ты недостоин сам себя..."), то нужно признать, что, как это ни

странно,

больше всех повлиял на интерпретацию поэта до 1940-1950-х годов

самый

мещански ограниченный, недальновидный и недобросовестный из издателей

биографов Рембо, его "посмертный зять" Патерн Берришон. Он считал, заодно

со

своей женой - Изабеллой Рембо, фамильным правом подтасовывать

фальсифицировать документы, чтобы придать поэту "благообразный", с

точки

зрении семьи, облик.

Хотя Берришону не доверяли, а с каждым десятилетием его ложь по

частям

рассыпалась в прах, инерция, им возбужденная, действовала, и, вероятно,

ее

действие не иссякло и поныне. Одно из измышлений Берришона состояло в

том,

что Рембо якобы стоит рядом с Ницше и выше его, так как поэт не

только

самостоятельно выработал теорию "сверхчеловека", но и в

противоположность

философу-неудачнику воплотил ее в жизнь в Эфиопии. Особенно

усердно

фальсифицировался Берришоном эфиопский период жизни Рембо, документы

котором - письма из Африки - были в руках семьи. Цифры подменялись, и,

таким

образом, скромные сбережения, добытые в изнурительных походах

непрактичным

горе-предпринимателем, "для приличия" по крайней мере утраивались.

Но

Берришону получалось, что вечный ходок подвизался как некий

сказочный

конкистадор в панцире золотых слитков весом более полутора пудов. По

манию

зятя служба в торговом доме Барде и Кo и приторговывание на свой

риск

менялись местами: Рембо выступал как значительный негоциант. Он оказывался

влиятельным колониальным политиком, а неудачное во всех отношениях,

кроме

впечатления от невероятно трудного, продолжавшегося 21 месяц,

похода

каравана в 1885-1887 гг. по опасной, как лезвие меча, дикой дороге,

предприятие по доставке ружей царю Шоа, будущему императору Менелику

II,

изображалось как взвешенный политический акт. который был рассчитан

на

объединение и обновление Эфиопии, готовил ее победу 1895 г над

итальянскими

войсками, соответствовавшую "французским интересам". Нелепое представление

Рембо-"колониалисте" частично обесценило наиболее

известную

беллетризированную биографию поэта, книгу Ж.-М. Карре "Жизнь и

приключения

Жана-Артюра Рембо" (русский перевод Бенедикта Лившица. Л., 1927).

В серьезной, деловой работе Марио Матуччи "Образ Рембо последних лет

Африке (по неизданным документам)" {См.: Matucci M. Le dernier visage

Rimbaud on Afrique (l'apires des documents ined.ts. Firenze; Paris,

1962,

Подлинная картина африканских мытарств Рембо подтверждена Даниэлем

Леверсом

в его издании Рембо в серии "Ле Ливр де пош" (Париж, 1972).} на

основе

исчерпывающего охвата документов, в том числе и официальных

итальянских

бумаг 1880-1890 гг., написанных с враждебных африканской политике

Франции

позиций, показана полная неосновательность и нелепость утверждений

причастности Рембо к колониалистским интригам и работорговле.

Матуччи приводит сделанные в печати признания

английской

исследовательницы Инид Старки в необоснованности ее доводов, порочащих

Рембо

{"...Эта гипотеза также не опирается ни на какие документы...

Предположение

относительно торговли рабами исходило только от меня самой" (Письмо

И.

Старки от 30 июня 1939 г. Цит. по: Matucci M. Op. cit., p. 91-92).}.

М.

Матуччи напоминает о письме Рембо домой, в Шарле-Вилль, от 14 апреля

1885

г., таком же красноречивом в воссоздании бедственной жизни Рембо в

Африке,

как приводимые в нашей книге фотографии. Рембо рассказывает в письме о

своей

жизни в Африке: "...я не трачу ни су. Те 3600 франков (900 руб.

годового

жалования, по 75 руб. в месяц. - Н. Б.), которые я получаю, остаются у

меня

нетронутыми к концу года... Я пью одну только воду, и ее мне требуется на

франков в месяц! Я никогда не курю, ношу хлопчатобумажную одежду; все

мои

расходы на одежду не составляют и 50 франков в год. Здесь невыносимо

трудная

и дорогая жизнь..." {Rimbaud Arthur. Oeuvres completes/ Texle etabli

annote par Andre Rolland de Reneville, Jules Mouquel. Paris: Bibliotheque

la Pleiade, 1954, p. 408-409. (Далее: Р-54).}.

Причины страсти, приковавшей Рембо к мучившему и губившему его

Востоку,

не просты и не до конца понятны. Следуя смыслу последней воли

обреченного,

останки его надлежало бы поставить на бак уходящего на Восток корабля

выставленной из гроба и указующей путь к Эфиопии рукой. Так,

согласно

легенде, воспетой Низами и поэтами - его последователями, несли по

империи

гроб Искендера Румского (Александра Македонского) с выставленной

разжатой

ладонью, чтобы все видели, что и человек, обошедший и покоривший

столько

стран, не хочет ничего унести с собой в иной мир.

Как же получилось, что более полувека никем, может быть и Верденом,

до

конца не понятый разрушитель, сам лишь проблесками осознававший, что

он

творит, оказался - он, его творчество - замковым, скрепляющим камнем

поэзии

двух разделенных глубокой эстетической пропастью столетий?

Рембо стал крушить французскую поэзию тогда, когда многое в ней

пришло

в ветхость и созрело для разрушения. Как ни велико было обновляющее

усилие

романтиков 30-х годов и Бодлера, дальше с 1871 г. прямого пути не

было,

несмотря на всю глубину Леконт де Лиля, взвешенность и одушевленность

слова

Эредиа, виртуозность Банвилля. Достигнутое в результате

многовекового

развития сплетение французского поэтического слова с логическим

мышлением,

выразившееся также в жесткости стихотворных правил и долго

бывшее

плодотворным, превратилось в цепи, начало восприниматься как гарантия

пусть

не буржуазных понятий, но привычных структур, стертых употреблением

обиходе буржуазного мышления. Появилось опасение: пройдет еще какое-

то

время, и поэтические образы уподобятся кариатидам на зданиях банков

изображениям статуй на кредитных билетах, - изображениям, прекрасным

по

своему греко-римскому происхождению, но безнадежно "заношенным" в

обществе

XIX в. Становилось понятным, что "устает" не только сталь, но и

мрамор

искусства. Известная сентенция Теофиля Готье: "Проходит все. Одно

искусство

// Творить способно навсегда. // Так мрамор бюста // переживает города"

потеряла полную убедительность. Оказалось, что в пересоздании нуждаются

способы высекать бюст из мрамора.

И вот Рембо явился... Поэт великий, но подросток, не втянувшийся

профессионализм, не скованный на глубинном уровне традициями.

Свидетель

роковой минуты, когда версальцы террором и глумлением заставили

коммунаров

жечь, и те жгли исторические здания и дворцы, расписанные Делакруа. И

Рембо

- по собственным словам, дикий галл, язычник - тоже жег. Жег в

себе

способность создавать, а в других - способность воспринимать такие

стихи,

смысл которых отвечал бы какой-то внестиховой логике, истреблял в себе

все,

чем поэзия со времен Аристостеля была "философичнее и серьезнее

истории".

Ультрановатор, он будто ставил на место рассудочных связей

особенность,

свойственную поэзии начиная от первого первобытного певца, но обычно

не

выступавшую самостоятельно, - значимость звучания (созвучий,

ритмов,

интонации). Эта сторона творчества поэта подробно изучена в книге Жана

Рише

"Алхимия слова у Рембо" (Париж, 1972 г.). В принципе опыты Рембо

могли

означать разрушение всей поэтической образности как она сложилась от

древних

греков до XIX в. И, действительно, оправиться после удара,

нанесенного

Рембо, а заодно Лотреамоном, Верленом, Малларме, французская поэзия до

конца

не может. И противник Рембо - Валери отчасти шел той же дорогой. Но все-

таки

когда рассеялась и улеглась пыль, поднятая крушением построек,

стало

понятно, что образ не был уничтожен ни у Рембо, ни у его

преемников.

Знаменательность звуковых и метафорических элементов, роль знака

возросли.

Параллельно с ними возросла также и роль прямого, эстетически

не

опосредствованного изображения, иногда в ущерб знаменательности узлов

рассудочно улавливаемым и определяемым смыслом. Увеличился и удельный

вес

"выражения" по отношению к "изображению". Формы и путь

действенности

поэтического искусства изменились, изложение лирической поэзии стало

почти

столь же трудным, как изложение словами содержания инструментальной

музыки,

затруднилось самое понимание, но сила поэзии могла быть не

меньшей.

Аполлинер и Элюар оказывали на общество нового века не меньшее

воздействие,

чем романтики и парнасцы на французов XIX в.

Рембо скрепил два столетия поэзии.

Влияние Рембо пережило символизм и усилилось по мере возникновения

роста у Аполлинера - Сандрара поэтического реализма